Михаил Зощенко Знаменитые тезки / Имена / Отчества / Имя-отчество / Гороскопы / Тесты/ Приметы / Оглавление / Имена - главная

Михаил Михайлович Зощенко - биография

Michael Zoshchenko

Михаил Михайлович Зощенко

Михаил Михайлович Зощенко (1894-1958) — русский писатель, сатирик и драматург. В рассказах 20-х годов преимущественно в форме сказа создал комический образ героя-обывателя с убогой моралью и примитивным взглядом на окружающее. «Голубая книга» (1934-35) — цикл сатирических новелл о пороках и страстях исторических персонажей и современного мещанина. Повести «Мишель Синягин» (1930), «Возвращенная молодость» (1933), повесть-эссе «Перед восходом солнца» (часть 1, 1943; часть 2, под названием «Повесть о разуме», опубликована в 1972 году).

Интерес к новому языковому сознанию, широкое использование форм сказа, построение образа «автора» (носителя «наивной философии»). Произведения Михаила Зощенко подверглись уничтожающей критике в постановлении ЦК Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) (ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград» (1946) как клевета на советскую действительность.

Ранние годы

Михаил Зощенко родился 28 июля (10 августа) 1894 года, в Петербурге (по другим сведениям — в 1895 году, на Полтаве) в небогатой интеллигентной семье (отец — художник-передвижник, мать — писательница; обремененная семьей, где было восемь детей, она иногда печатала свои рассказы в газете «Копейка»).

В 1894 году, в возрасте 20 лет, прервав учебу в университете, Зощенко ушел на фронт, где был командиром взвода, прапорщиком и командиром батальона. За личную храбрость был награжден пятью орденами, среди которых был редчайший - солдатский Георгиевский крест. Тогда же был ранен, отравлен газами, получил порок сердца и депрессию, обострявшуюся во время крутых переломов его судьбы. После Февральской революции, при Временном правительстве, работал начальником почты и телеграфа, комендантом Главного почтамта в Петрограде, секретарем полкового суда в Архангельске.

После Октябрьской революции Михаил Зощенко служил пограничником в Стрельне и Кронштадте, потом добровольцем ушел в Красную армию, где был командиром пулеметной команды и адъютантом под Нарвой и Ямбургом. В 1919 году был демобилизован и начал писать. Первые опыты — литературно-критические статьи (книга «На переломе», не завершена). В 1921 году в «Петербургском альманахе» опубликовал свой первый рассказ. Демобилизовавшись, попробовал себя во множестве профессий и никогда об этом не жалел: внутренний опыт военных и первых послереволюционных лет лег в основание его художественного видения.

Литературное окружение Зощенко

Желание стать профессиональным писателем привело Зощенко (1921) в группу «Серапионовы братья» (Лев Натанович Лунц, Всеволод Вячеславович Иванов, Вениамин Александрович Каверин (наст. фамилия Зильбер), Константин Александрович Федин, Михаил Леонидович Слонимский, Елизавета Григорьевна Полонская, Николай Семенович
Тихонов, Николай Николаевич Никитин, Владимир Познер). «Серапионовы братья» чуждались демагогии и суесловной декларативности, пытались сделать искусство независимым от политики, в изображении реальности намеренно шли от фактов жизни, а не от лозунгов. Их позицией была осознанная независимость, которую они противопоставляли рано сформировавшейся идеологической конъюнктурности в советской литературе. Критики, опасливо относясь к «серапионам», считали тем не менее, что Зощенко является «наиболее сильной» фигурой среди них.

Творческая установка Михаила Зощенко

Самосознание Зощенко складывалось в социокультурном контексте русского жизнетворчества. Революция усилила в нем идею непосредственного участия в преобразовании жизни. Порвав со своим классом еще до революции, как он заявлял неоднократно, Зощенко воспринял ее как «гибель старого мира», «рождение новой жизни, новых людей, страны». Его мировоззрение располагалось в русле «интеллигентски-народнической» (Александр Константинович Воронский) тенденции 1920-х годов. «Я всегда, — писал он Максиму Горькому в 1930 году, — садясь за письменный стол, ощущал какую-то вину, какую-то, если так можно сказать, литературную вину. Я вспоминаю прежнюю литературу. Наши поэты писали о цветках и птичках, а наряду с этим ходили дикие, неграмотные и даже страшные люди. И тут что-то страшно запущено. И все это заставляло меня заново перекраивать работу и пренебречь почтенным и удобным положением» (Литературное наследство, Т.70, М., 1963, с. 162).

Так родилась проза Зощенко, которую пародисты называли литературой «для небогатых» («Литературный Ленинград», 1935, 1 января, с.4).

Прежняя литература была писателем отринута как вялая и пассивная. Он боялся «дворянской реставрации» в литературе, Александра Блока считал «рыцарем печального образа» и надежды возлагал на литературу с героическим пафосом, моделируя ее по Горькому и Владимиру Маяковскому (книга «На переломе»).

В ранних рассказах Михаила Зощенко («Любовь», «Война», «Рыбья самка» и др.) была ощутима школа Антона Павловича Чехова, вскоре, однако, отринутая: большая форма чеховского рассказа казалась Зощенко не соответствующей потребностям нового читателя. Он избрал краткую форму в 100-150 строк, которая надолго стала канонической формой его сатирических рассказов. Он хотел писать языком, где был бы воспроизведен «синтаксис улицы... народа» (Перед восходом солнца. «Октябрь», № 6-7, с. 96). Себя он считал человеком, временно замещающим «пролетарского писателя».

Зощенко-сатирик

Первой победой Михаила Михайловича были «Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова» (1921-1922). О верноподанности героя, «маленького человека», побывавшего на германской войне, было рассказано иронически, но беззлобно; писателя, кажется, скорее смешит, чем огорчает, и смиренность Синебрюхова, который «понимает, конечно, свое звание и пост», и его «хвастовство», и то, что выходит ему время от времени «перетык и прискорбный случай». Дело происходит после Февральской революции, рабье в Синебрюхове еще кажется оправданным, но оно уже выступает как тревожный симптом: произошла революция, но психика людей остается прежней. Повествование окрашено словом героя — косноязычного человека, простака, попадающего в различные курьезные ситуации. Слово автора свернуто. Центр художественного видения перемещен в сознание рассказчика.

В контексте главной художественной проблемы времени, когда все писатели решали вопрос «Как выйти победителем из постоянной, изнурительной борьбы художника с истолкователем» (Константин Александрович Федин), Зощенко был победителем: соотношение изображения и смысла в его сатирических рассказах было на редкость гармонично. Основной стихией повествования стал языковой комизм, формой авторской оценки — ирония, жанром — комический сказ. Эта художественная структура стала канонической для сатирических рассказов Зощенко.

Поразивший Зощенко разрыв между масштабом революционных событий и консерватизмом человеческой психики сделал писателя особенно внимательным к той сфере жизни, где, как он считал, деформируются высокие идеи и эпохальные события. Наделавшая много шума фраза писателя «А мы потихонечку, а мы полегонечку, а мы вровень с русской действительностью» вырастала из ощущения тревожного разрыва между «стремительностью фантазии» и «русской действительностью». Не подвергая сомнению революцию как идею, М. Зощенко считал, однако, что, проходя сквозь «русскую действительность», идея встречает на своем пути деформирующие ее препятствия, коренящиеся в вековечной психологии вчерашнего раба. Он создал особый — и новый — тип героя, где невежество было сплавлено с готовностью к мимикрии, природная хватка — с агрессивностью, а за новой фразеологией были скрыты прежние инстинкты и навыки. Моделью могут служить такие рассказы, как «Жертва революции», «Гримаса нэпа», «Тормоз Вестингауза», «Аристократка». Герои пассивны, пока не понимают, «что к чему и кого бить не показано», но когда «показано» — они не останавливаются ни перед чем, и их разрушительный потенциал неистощим: они издеваются над родной матерью, ссора из-за ершика перерастает в «цельный бой» («Нервные люди»), а погоня за ни в чем не повинным человеком превращается в злобное преследование («Страшная ночь»).

Новый тип стал открытием Михаила Зощенко. Его часто сравнивали с «маленьким человеком» Николая Васильевича Гоголя, Федора Михайловича Достоевского, позже — с героем Чарли Чаплина. Но зощенковский тип — чем дальше, тем больше — отклонялся от всех образцов. Языковой комизм, который стал отпечатком абсурдности сознания его героя, стал формой и его саморазоблачения. Он сам себя маленьким человеком уже не считает. «Мало ли делов на свете у среднего человека!» — восклицает герой рассказа «Чудный отдых». Горделивое отношение к «делу» — от демагогии эпохи; но Зощенко ее пародирует: «Сами понимаете: то маленько выпьешь, то гости припрутся, то ножку к дивану приклеить надо... Жена тоже вот иной раз начнет претензии выражать». Так в литературе 1920-х сатира Зощенко образовала особый, «отрицательный мир», как он говорил, — с тем, чтобы он был «осмеян и оттолкнул бы от себя».

В фарватере Гоголя: «сентиментальные повести»

Начиная с середины 1920 годов Михаил Зощенко публикует «сентиментальные повести». У их истоков стоял рассказ «Коза»(1922). Затем появились повести «Аполлон и Тамара»(1923), «Люди»(1924), «Мудрость» (1924), «Страшная ночь»(1925), «О чем пел соловей» (1925), «Веселое приключение» (1926) и «Сирень цветет» (1929). В предисловии к ним Зощенко впервые открыто саркастически говорил о «планетарных заданиях», героическом пафосе и «высокой идеологии», которых от него ждут. В нарочито простецкой форме он ставил вопрос: с чего начинается гибель человеческого в человеке, что ее предрешает и что способно ее предотвратить. Этот вопрос предстал в форме размышляющей интонации.

Герои «сентиментальных повестей» продолжали развенчивать мнимо пассивное сознание. Эволюция Былинкина («О чем пел соловей»), который ходил в начале в новом городе «робко, оглядываясь по сторонам и волоча ноги», а, получив «прочное социальное положение, государственную службу и оклад по седьмому разряду плюс за нагрузку», превратился в деспота и хама, убеждала в том, что нравственная пасивность зощенского героя по-прежнему иллюзорна. Его активность выявляла себя в перерождении душевной структуры: в ней отчетливо проступали черты агрессивности. «Мне очень нравится, — писал Горький в 1926 году, — что герой рассказа Зощенко «О чем пел соловей» — бывший герой «Шинели», во всяком случае близкий родственник Акакия, возбуждает мою ненависть благодаря умной иронии автора» («Литературное наследство». Т.70. М., 1963).

Но, как заметил Корней Иванович Чуковский в конце 1920-х — начале 1930-х, у Зощенко появляется еще один тип героя — человек, «потерявший человеческий облик», «праведник» («Коза», «Страшная ночь»). Эти герои не принимают морали окружающей среды, у них другие этические нормы, они хотели бы жить по высокой морали. Но их бунт кончается крахом. Однако в отличие от бунта «жертвы» у Чаплина, который всегда овеян состраданием, бунт героя Зощенко лишен трагизма: личность поставлена перед необходимостью духовного сопротивления нравам и представлениям своей среды, и жесткая требовательность писателя не прощает ей компромисса и капитуляции.

Обращение к типу героев-праведников выдавало извечную неуверенность русского сатирика в самодостаточности искусства и было своеобразной попыткой продолжить гоголевские поиски положительного героя, «живой души». Однако нельзя не заметить: в «сентиментальных повестях» художественный мир писателя стал двуполюсным; гармония смысла и изображения была нарушена, философские размышления обнаруживали проповедническую интенцию, изобразительная ткань стала менее плотной. Доминировало слово, сращенное с авторской маской; по стилистике оно было похоже на рассказы; между тем характер (тип), стилистически мотивирующий повествование, — изменился: это интеллигент средней руки. Прежняя маска оказалась приросшей к писателю.

Зощенко и критика

Отношение критики к таланту Михаила Зощенко — трагическое непонимание. Вплоть до последних дней его обвиняли в мещанстве, пошлости, бытовизме, аполитичности (первым поводом стала статья «О себе и своей работе», последним — произведения 1940-х годов). Ему советовали перестать писать о «мещанском болоте, которое и без того отживает свой век и никого не интересует» («Литературный современник», 1941, №3, с.126). Реальное опровержение этой точки зрения было заложено в широком диапазоне зощенковских героев: их социальный круг был велик и выходил за рамки тех, кто имеет «какую-либо небольшую собственность» — тут были и рабочие, и крестьяне, и служащие, и интеллигенты, и нэповские хозяйчики, и «бывшие».

Защищая свою приверженность к изображению особого типа героев, Зощенко писал: «Я не хочу сказать, что у нас все мещане и жулики, и все собственники. Я хочу сказать, что почти в каждом из нас имеется ведь та или иная черта, тот или другой инстинкт мещанина и собственника». Он объяснял укорененность мещанства тем, что оно «накапливалось столетиями». При таком понимании мещанство выводилось за пределы сословных перегородок и включалось в иной ряд — этический, социально-психологический. «Мещанство» становилось не столько атрибутом сознания героя, сколько знаком особой формы существования человека в мире, особым способом видеть и чувствовать мир, системой жизни, где быт не одухотворен и где он не поднялся до уровня бытия. Следовательно, истинной причиной расхождения Зощенко и критики была его сосредоточенность на природе человека: она не вписывалась в ортодоксальную советскую идею быстрой «переделки» человека, его герой выпадал из канонизированного образца советской литературы — носителя передовых взглядов, представителя «отборных качеств» своего класса. Критика упрекала Зощенко также в непроясненности авторской оценки. Саркастическая интонация, ирония казались ей недостаточно энергичной формой авторской тенденции.

Это привело к глубокой и неплодотворной рефлексии писателя над своим творчеством. Он ей подчинился. «Ироническую» складку своего характера он начал ощущать как собственную недостаточность. В его размышлениях огромное место заняли поиски «светлой формулы». «Ум не должен останавливаться на мрачном решении», — писал он в статье о Николае Алексеевиче Заболоцком (1937). «Мрачные качества непригодны советскому сатирику... — писал он в статье тех же лет об Илье Ильфе (Ильф и Петров), — и комментировал: «Народу несвойственно такое мировоззрение». Прежде уверенно отвергавший «рыхлую», как он говорил, мысль о необходимом присутствии в сатире положительного героя, Зощенко с годами начал отождествлять требование официозной критики с «мнением народным».

Деформация

Корпус произведений Зощенко, написанных в 1930-е годы, достаточно велик: в него входят около двух десятков пьес («Уважаемый товарищ», 1930; «Преступление и наказание», 1933; «Опавшие листья», 1941; «Под липами Берлина» (совместно с Евгением Львовичем Шварцем, 1941), «Солдатское счастье» и др.), а также повести «Возвращенная молодость», «История одной жизни», «Черный принц», «Керенский», «Шестая повесть Белкина», «Тарас Шевченко». Стилистически они написаны в нейтральном стиле, в них нет языкового комизма Зощенко, их риторика нравоучительна и банальна. Больше других привлекала к себе внимание «Голубая книга» (1935). С целью усилить воздействие своих идей на человека, Зощенко, по совету Горького, сгруппировал рассказы в циклы «Деньги», «Любовь», «Коварство», «Неудача», «Удивительные события». Новеллы на исторически-назидательные темы соседствовали с цензурованными самим писателем старыми рассказами. Во имя оптимистического звучания из них было вынуто сатирическое жало.

Противоречия в повествовательной ткани произведений Зощенко конца 1930-х свидетельствовали о глубоких внутренних смещениях в структуре его художественного мира: как бы перестав доверять сокрушающей силе смеха, Зощенко выносит морализм на поверхность. И тогда в его рассказах появляются назидание, перестройка героя на глазах у читателей («Огни большого города») и проповедническая интонация («Поминки»). Изредка являясь в своем истинном облике, сатира Зощенко все-таки оказывалась более глубокой и меткой, и такие рассказы, как «История болезни», убеждали в нерастраченных силах Зощенко-сатирика.

Прошедшее сквозь всю жизнь писателя сходство с Гоголем ощутимо дает себя знать и в последний период. Исследуя человеческое в человеке, Зощенко, судя по произведениям 1930-1940-х, в частности, по книге «Перед восходом солнца», в качестве модели исследования использовал и себя. Пережив революцию, он по себе знал и чувство страха перед «случаем», и ощущение «шаткости», и «какого-то хитрого подвоха в жизни», и несовпадение человека с самим собой, и «ленность» сознания, не сумевшего преодолеть жуткую правду реальной жизни.

Свое личное несовпадение с окружающей жизнью, гложущую его невозможность слияния с нею он возводил к своей «мрачности». Подобно тому, как Гоголь считал, что, борясь с болезнью, он занимается «изгнанием бесов», Зощенко в книге «Перед восходом солнца» (1943-1944), спускаясь в глубины своего подсознания, по Фрейду исследуя свои детские травмы, облекая ранние впечатления в слово, надеялся избавиться от депрессии. Он разделял советский взгляд на подсознательное как на сырой подвал, в который необходимо вторгнуться и которому должен противостоять разум. В этом он видел значение своей работы во время Великой Отечественной войны. Но публикация повести в журнале «Октябрь» (1943) вызвала резкую критику. Вторая часть так и не увидела свет при жизни писателя (впервые вышла в 1972 году, текстологически не выверенная, под названием «Повесть о разуме»). Волна политических обвинений прокатилась в прессе и в 1945 году — после перепечатки в «Звезде» детского рассказа Зощенко «Приключения обезьяны» (первоначально — журнал «Мурзилка»). Настороженное отношение критиков к его «издевательским», как они писали, «анекдотам» о революции было поставлено в прямую связь с «аполитичностью» «Серапионовых братьев» (о которых вспомнили в 1944 в связи с выходом первой части книги Константина Александровича Федина «Горький среди нас»).

В 1946 году грянул гром, что стоило Зощенко здоровья и сильно сократило его жизнь. В докладе Андрея Александровича Жданова «О журналах «Звезда» и «Ленинград»» и последующем затем постановлении ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 Зощенко был назван «подонком», «клеветником» и «подлецом». Его исключили из Союза писателей и лишили пенсии и карточек. Постановление было отменено только в годы перестройки.

В состоянии тяжелейшей депрессии Зощенко пробовал писать (фельетоны и партизанские рассказы). Его перу принадлежат также переводы романов «За спичками» и «Воскресший из мертвых» Майю Лассилы, «От Карелии до Карпат» Антти Николаевича  Тимонена и др. (переводческая работа, которую устраивали ему друзья, в частности Вениамин Александрович Каверин, была единственным средством существования его семьи). Здоровье Зощенко было основательно подорвано. Нищета, незаслуженные оскорбления и одиночество, в котором он оказался, усилили его болезненное состояние.

Михаил Зощенко скончался 22 июля 1958 года, в Ленинграде. Похоронен в Сестрорецке.

Сатирические типы Зощенко усложнили традиционное русское народоискательство. Сатирическое изображение жизни уже в самом методе несло в себе развенчание народнических иллюзий. Оно усиливалось сосредоточенностью Зощенко на исследовании личности и его убежденностью в том, что только в духовном, нравственном обновлении человека кроются перспективы возрождения общества. (Г. А. Белая)

Смотрите других знаменитых тезок по имени Михаил.

Значение и происхождение имени Михаил.

А так же значение отчества Михайлович.

Понравилась статья? Поделитесь с друзьями! Получите +1 к Карме :)
И чуть ниже оставьте комментарий.
+

Подпишитесь на новости сайта
или в Твиттере:

Бесплатная подписка на новости сайта

Найти ещё что-нибудь интересное:

Значение имени

Есть что сказать? Поделитесь!
Спам, оскорбления, сквернословие, SEO-ссылки, реклама, неуважительное обращение, и т.п. запрещены. Нарушители банятся.