Инвестируйте в SkyWay, потому что это выгодно
25 апреля родились[en]: О. Кромвель, Семен Буденный, Андрей Колмогоров, Юрий Яковлев, Михаил Кононов, А. Косыгин
Скончались[en]: Владимир Иванович Немирович-Данченко, Екатерина Федоровна Савинова, Алла Дмитриевна Ларионова

Главная / Оглавление / Мужские имена / Женские имена / Ольга / И ещё Ольга / Ольга / Ольга / Ольга / Ольга / Ольга / Ольга / Ольга / Женские отчества / Мужские отчества / Гороскоп

Толкование имен Ольга

Имена, запомнившиеся историей вместе, никогда не бывают соединенными простой ассоциацией по смежности во времени: они связаны в сознании потому, что глубоко сродни друг другу по своей духовной форме. И если история выдвигает их более или менее совместно, то этим лишь устанавливается основной характер известного времени, который наиболее соответственно может перейти в историческую действительность деятельностью людей с этими именами.

Герою данного времени естественно носить имя, знаменательное для его современности. И вместе с тем должно быть понятным парное появление в истории этих знаменательных имен — мужского и женского, потому что некоторая духовная тема истории, которой надлежит воплотиться в человечестве, должна быть проведена как в мужской природе, так и в женской. Алексей и Анна, Василий и София, Константин и Елена и другие пары не только по типу своему сближаются между собой, но и исторически достигают наиболее ярких своих проявлений совместно, или, во всяком случае, в одном историческом деле или в одной исторической полосе.

Однако из таких пар, типологических и исторических сразу, есть хорошо запомнившееся сочетание Владимир и Ольга. И по коренному значению, и по происхождению, и по историческому месту и, наконец, по физическим и душевным свойствам имя Ольга близко к имени Владимир.

Этимологически Ольга, или первоначально Хельга или Эльга, значит — великая; ясное дело, это значение близко подходит по смыслу к мировладению, связанному с именем Владимир. И то, и другое имя пришли к нам из Скандинавии, и оба, глубоко принятые русским народом и сделавшиеся именами особливо русскими, будучи усвоены русским языком, претерпели звуковую перегласовку, далеко не случайную. Вальдемар во Владимире, конечно, утрачивает свою режущую отчетливость, смягчается и заволакивается некоторой мечтательностью и неопределенностью; точно так же режущая и даже жестокая четкость Эльги в протяжном и глубоком О... смягчается, несколько расплывается и становится если не более ласковым, то, во всяком случае, более спокойным и неподвижным.

Оба они, и Вальдемар и Эльга, на русских хлебах вырастают, делаются дородными и не имеют уже нужды наступать на мир пиратскими ли набегами, или волшебными рунами: здесь, на новой почве, к ним и само пойдет все в руки, и все без усилия с их стороны признают их владетелями и великими. Естественно, они лишаются своей сухости и тренировки своих хищных навыков, и если и не приобретают непременно доброты, то во всяком случае размягчается их жестокость. А вместе с тем они утрачивают и короткую определенность молниеносных своих желаний, теряются в себе самих и, романтичные в своем искании чего-то безмерного, неопределенного и им самим не ясного, подготовляются у нас к Святой Купели.

Сказанное относится собственно к звуку этих имен; но то же самое нужно было бы повторить более определенно о духовной форме, этими именами выражаемой. Как и имя Владимир, Ольга — Эльга — языческое имя, и притом северного язычества, где божественные образы бледны, не оформлены и мало метафизичны, человеческая же воля сильна, непреклонна и сама представляется феноменом — таинственной силой другого мира. Рослость и осанистость — вот в каком прежде всего смысле должно брать значение великая имени Ольга. По-нашему, по-современному, нужно бы, пожалуй, сказать — не всякая, а большая, крупная, но, нужно помнить, крупность фигуры северное язычество оценивало как великость, как явление великих сил, и потому современный перевод имени Ольга был бы искажением основного смысла имени Ольги. Но таков же и Владимир, ибо кому же, как не крупному, не большому, не великому, следовательно, владеть миром.

Оба они, и Владимир и Ольга, — как сосуды, до краев наполненные соком земли: оттого-то и растут они, оттого и осанисты, оттого же утверждают всю жизнь, расплескивая свою силу, но оттого же обладают и волшебными чарами, даже мудростью и вещим даром. Однако оба последних свойства идут в них от корней к земле, а не с неба, а потому мутны и пристрастны, в своей страстности могут глубоко погрешать и возбуждают в душе всегдашнее беспокойство и искание найти нечто более, чем земное в земном и условном, пока не поразит их луч с неба.

Оба они, и Владимир и Ольга, ощущают и знают, но знают не умом, а кровью, гораздо больше, чем это нужно для земного, но знание их не достаточно для близости к небу. Вот почему, количественно умножая свои земные успехи, дающиеся им не в пример легче, чем другим, они думают взгромоздить нечто великое, до самого неба, но и небо представляется им как Валгалла1 — неизменным пиршеством и битвой. Количеством земного они мнят создать своими руками то, что больше земного. Но, к чести их, эта попытка, беспрестанная попытка их жизни, не есть ни боговосстание, ни богоборчество, не есть сознательный вызов Богу, которого они не знают, а своего рода добросовестное заблуждение и слепота.

Они не знают и не понимают до поры до времени, что небе иное, чем земля, и что великое не есть очень большое, ни тем более — большая куча малого. Поэтому не злобой подвигаются они в своем жизненном строительстве и не духовной гордостью, которая противопоставляет человека богу. Напротив, они поднимаются вверх потому, что отдаются поднимающей их, как тесто, силе, на пару земных соков: именно как тесто, потому что этот подъем происходит не за счет внутренней плотности, а силой упругости газовых пузырей, ничего существенного в себе не содержащих. Их дело — как мыльная пена, столь же легко раздувающаяся, сколь и спадающая.

Но опять пусть будет повторено: их горделивость так же далека от гордости, как их величие — от величия. В сущности они добрые малые, которых всегда можно образумить, если хлопнуть их достаточно сильно; более же деликатным способам внушения они мало доступны, но не от презрения к окружающим, а от угара соками земли. Эти люди не то чтобы не считали нужным слушаться, но просто не слышат предостережений и заносятся, просто не имея никакой сдержки. Но когда Божественное милосердие ударит их жезлом железным и, разбив их дело в ничто, явно и бесспорно, не «гласом хлада тонка», а громовым ударом явит им подлинную грозную реальность иной действительности и силы, тогда такие люди с истинным смирением принимают крушение всего того, что только еще недавно до самозабвения опьяняло их, и уразумевают ничтожность своего дела. Может быть, спустя время они вновь примутся за что-нибудь подобное, но во всяком случае к тому, погибшему, уже не обернутся с сожалением.

Физические свойства Ольги соответствуют языческой и притом, скорее, северной основе этого имени. Ольги обыкновенно имеют черты лица и фигуру значительные и, скорее, красивые, но не тонкие; в них дышит сила почти неженская, по крайней мере по современным понятиям, и она может переходить даже в некоторую грубоватость, грубоватость черт лица, которая выражалась бы грубоватым обращением, если бы Ольга не обладала умом. Но ум ее — тоже сильный, выше среднего, и притом не формальный и не отвлеченный, а очень гибко применяющийся к обстоятельствам и находящий наиболее верный путь в достижении желаемого. В этом отношении есть некоторое сходство между Ольгой и Софией, но София действует с сознательно поставленной целью, а Ольга неудержимо увлекается своим хотением и проходит сквозь препятствия, хотя, может быть, и сама очень плохо сознает, к чему ее влечет в данный момент столь же непреодолимо, сколь не мотивированно разумом.

Она течет в жизни, движимая силами, которые глубже обычного уровня жизни, органичнее, стихийнее, более сродни воле, тогда как София не доходит и до органичности, свойственной хотя бы этому среднему уровню. Поэтому действия Софии при своей разумности и цельности несколько искусственны, тогда как у Ольги, несмотря на расплесканность, неожиданность и порой взбалмошность, они «почему-то» приходятся в пору жизни и на данный момент представляются нам более жизненным выходом из сложившихся жизненных путанниц...

Если требовательность Софии приводит ее к жизненным столкновениям, то инстинкт Ольги, достигая желанного в ближайшем, нередко затягивает узлы последующего и заставляет ее снова искать, как вывернуться. Однако и там, и тут это деятельность именно ума, хотя и совсем по-разному окрашенная, ввиду совсем разных источников ее происхождения. Когда говорилось о Софии, то было указано основное нормативное свойство ее ума. В Ольге, напротив, есть способность понимать и еще более чем понимать — усваивать себе в руководство тайную сторону действительности, темную основу бытия. Это ум — вещий, питающийся непосредственно от корней мира.

В то время как ум Анны весь в трещинах, и через них веют дуновения совсем иных миров, с этим нашим миром не соотнесенных, так что Анна наполовину пребывает в тех иных мирах, Ольга, напротив, крепко сделана, и случайное ее не случайно в ней, она глубоко воспринимает мир, но именно этот мир, в его корнях и основаниях, но она совершенно не представляет себе, чтобы был еще какой-либо мир, не соизмеримый с этим. И потому при своей вещей натуре... при какой-то своей большой сплоченности в себе самой она не восприимчива внушениям совсем иного, чем земные, порядка, а когда воспринимает их, то не как импульсы жизни и цветение своих способностей, а как призыв оставить все земное и как зов к полной резиньяции.

Ольга может быть по-своему великолепна, как подземная река, омывающая корни деревьев, и может быть чиста в своей горячности отрешиться от всякого земного волнения. Но не в ее натуре одухотворить и просветить благодатью земную жизнь; это не в ее способностях и не в ее вкусах. Она умеет утверждать стихийную жизнь, давая ей роскошь и сравнительно с другими при тех же обстоятельствах избегая неблагообразия. В ней есть языческая боязнь отвратительного и нездорового, которое удерживает ее в известных границах или, точнее, позволяет сравнительно благовидно обойти эти границы.

Это происходит от ее привязанности к красоте жизни, может быть, отчасти из чувства самосохранения, но совсем не перед лицом Истины, которую она боялась бы оскорбить, — не по чувству греха: греха Ольга не боится и, главное, что бы она ни делала, — не знает. Она движется напором своего хотения, который всегда прав или, точнее сказать, никогда не ставит вопроса о правоте. Чаще всего Оля фактически и не нарушит норм, но потому, что ей непосредственно претит это, как нечто некрасивое. Но когда захочет, то нарушит, ни на минуту не ставя себе мысль, что можно захотеть нарушить и — не нарушить. Поэтому самый цельный и светлый облик Ольги воспринимается обычно окружающими как нечто радостное, но не относящееся к роду добродетели; но и напротив, вероломство, изменчивость, грубость и нежелание считаться с кем бы то ни было в Ольге нельзя подвергать суду нравственному. Это может быть неприятным, вредным, нетерпимым, с этим нужно бороться, но этим совершенно неправильно возмущаться или негодовать: море искрится блестками или разбивает суда, смотря по условиям, но всегда одно и то же — неподсудное нравственности.

Итак, своими корнями Ольга глубоко уходит в тучный чернозем и крепко стоит на земле. В ней есть много душевного здоровья и уравновешенности, получаемых ею от земли и, несмотря на все нежелание считаться с нравственными нормами, не разрушаемых ею в себе бесповоротно, тоже по крепкому инстинкту земли. Страсти Ольги должны судиться иным судом, чем у многих других: это не столько злые проявления испорченности, сколько сильные движения воли, не знающей удержу, — но не нехотящей знать, а просто незнающей. И потому обидное и больное, что приходится получать от Ольги, скорее всего бывает не от злого умысла причинить боль, а от сокрушения всего на пути: повернула плечом, а косяк вылетел и, может быть, зашиб кого-нибудь, а она в упоении и не дала себе труда вникнуть в происшедшее. Это — здоровость, переходящая в «здоровость».

Ольга по своему душевному масштабу не подходит под мерки большинства, и все черты ее характера крупнее обычного. В этом смысле она, слишком далекая от действительной и тем более искусственной хрупкости, может представляться не женщиной, по крайней мере в современном понимании женственности. Но было бы большой ошибкой толковать ее характер как мужской, и ошибка эта возникает, когда сравнивают ее душевный склад с таковым же мелкомасштабного — мужчины. Но и он, миниатюрный сравнительно с нею, на самом деле не женственен, как и она — не мужественна. В ней — душевное строение девы Валькирии, и таковую сопоставлять надо с соответственным мужским типом — витязя.

В этой крупности черт Ольги есть, однако, своя соразмерность, как и вообще в Ольге, — своеобразная цельность. Вот почему уход корнями глубоко в землю, дающий Ольге тайное знание, не разрывает ее личности: Оля — вещая, но она владеет своим ведением, а не оно вторгается в нее. Она слишком крепко сделана, чтобы интуиции бытия жили в ней самостоятельно; она подчиняет их общему стремлению своей личности, а все то, что по силе своей своеобразности подчинено быть не могло бы, инстинктивно отбрасывается ею и до сознания ее не доходит. В то время как сквозь Алексея и особенно Анну проносятся холодные дуновения иных миров, которые в них, в Алексее и в Анне, но не их, Ольга своей организацией достаточно ограждена от таких вторжений: она всасывает потребное ей из почвы и тут же усваивает, делая частью своего душевного тела.

Таким образом, вещее знание Ольги не склонно превратиться ни в пророчество, прозорливость или внезапный луч, просвещающий юродивого, ни в темное ведовство2, в пифичность3 в ясновидение. Ольга может постигать недоведомое другим и живет этим ведением, но она знает то, что хочет знать, и в этом смысле более других способна к вещей мудрости, понимая это слово в чисто человеческом смысле. Однако при способностях в эту сторону она редко дает себе труд воспользоваться этими способностями и обычно оставляет их глохнуть невозделанными. Но как бы ни обходилась она с ними, они не разрывают ее личности. И потому же безумие, близкое к Анне, столь же далеко от Ольги.

По своей цельности Ольга безостаточна и по-своему прямолинейна; не в смысле прямолинейности способа действий, каковой бывает в Ольге очень приспособительный к условиям и потому иногда извилистый, а в смысле самой цели: раз направившись волей к известной цели, Ольга вся без остатка и без оглядки уйдет в достижение этой цели, не щадя ни окружающего и окружающих, ни себя самое, почти до саможертвоприношения этой цели. Направившись к ней, она ничем не может быть остановлена и поставленное перед нею препятствие, если не разрушит, то обтечет. Такова эта женщина по своим очень длинным стихийно языческим корням. Благодатному преобразованию она, как и следует думать, крепко противится, живя своим, естественным благобытием, правдой недр земли, правдой мощи. Ольга не такова, чтобы свет благодати мог постепенно озарять ее душу, и она закрыта от него, пока не произойдет некоего потрясения и даже сокрушения ее организации.

Прикосновение к другому миру происходит в ней разом: вдруг падает стена и виднеются четкие очерки снежных вершин. В это мгновение так же внезапно сознается Ольгой тщета ее прежних замыслов и несоизмеримость всего мира, в котором жила она до сих пор, с миром ей вновь открывшимся. Она не хочет теперь воспользоваться собой как материалом для новой стройки душевного тела, и силы ее направляются теперь на самообуздание, на борьбу со своей пышностью. Тут самоотказ есть основная черта Ольги. Она крепко запирает в себе свою мощь, не проявляясь ничем особенным вовне, и наиболее стремится к скромности и смирению. В это уходит она тоже безостаточно, как ранее — в роскошь жизни. И достигает своего. Но свойственная всей ее личности — как фигуре, так и душевному облику — осанистость делает ее и скромной, и смиренной, все-таки выделяющейся из ряда прочих и заметной достоинством, несмотря на отсутствие властности и желания господствовать.

1Валгалла (Вальхалла) — в скандинавской мифологии дворец, куда попадают после смерти павшие в битве воины и где они продолжают прежнюю героическую жизнь.

2Ведовство — умение колдовскими способами влиять на людей, природу и пр.

3Пифия — в Древней Греции — жрица-прорицательница.

Смотрите так же знамениты женщин истории по имени Ольга.

Имя, фамилия и отчество человека. Откуда берется эта информация?

Как имя человека влияет на его судьбу - Михаил Матаев:
Понравилась статья? Лайкните, комментируйте, поделитесь с друзьями! Получите +1 к Карме :)
И чуть ниже оставьте комментарий.

Подпишитесь на новости

rss to-name.ru  email to-name.ru  twitter to-name.ru

Рекомендуемый контент:

Найти ещё что-нибудь интересное:

Значение имени

Есть что сказать, дополнить или заметили ошибку? Поделитесь!
Спам, оскорбления, сквернословие, SEO-ссылки, реклама, неуважительное обращение, и т.п. запрещены. Нарушители банятся.

Не быть придирой - чтобы других не сердить и самим не позориться. Кто сам ничего не умеет и не может сделать, тот первым лезет критиковать и делает это бесцеремонно. Ну, небезупречный сайт, местами белыми нитками шит, кое-где ссылки сдохли - пусть даже так. Никто не запрещает сказать об этом... но где же элементарная деликатность? И чем ничтожнее критикан, тем он наглее (Бальтасар Грасианов, виртуальный философ и кибер-маньерист, кавалер Ордена Бинокля)